«Марафон сердца»

Если бы кто-то сказал Насте Лисицыной, наследнице фармацевтической империи «Лисицын-Фарм», образцовой дочери и примерной невесте, что она скроется с места дорожного происшествия, она бы лишь презрительно усмехнулась. Однако в тот вечер за рулем сидела не она сама, а совершенно иная девушка — загнанная в угол, обезумевшая от ужаса после очередной истерической ссоры с Егором. Он снова настаивал, чтобы она оставила медицину и занялась «действительно полезным для семьи делом», тыча пальцем в ее проект клинических испытаний. Вылетев из ресторана, она запрыгнула в свой белый спортивный автомобиль — подарок отца на двадцать первый день рождения — и просто рванула вперед, куда глядят глаза, пока слезы не превратили весь мир в размытое пятно. А затем этот мир рухнул. Всю ночь она просидела в своей безупречно роскошной спальне, не включая света, уставившись на едва заметные трещины на бампере. Они напоминали паутину — зловещую карту ее нового существования. Утренние газеты и новостные ленты молчали. Ни громких заголовков, ни снимков с места аварии. Лишь сухая сводка: «Минувшей ночью на 45-м километре трассы был сбит спортсмен Дмитрий Ковалёв. Состояние тяжелое. Водитель скрылся». Это имя заставило ее вздрогнуть. Она знала его. Вернее, знала о нем. Многообещающий триатлонист, «железный человек», чья улыбающаяся фотография на финише когда-то мелькнула в спортивной рубрике. Теперь он лежал в коме в городской больнице №15. В той самой, где она проходила практику на третьем курсе. Сначала это была лишь мысль — навязчивая и абсурдная. Потом она стала единственным способом не потерять рассудок. Спустя три дня, спрятавшись за большими темными очками, Настя пришла в приемный покой этой больницы. Не как студентка, а как соискатель. Ее красный диплом, рекомендации (связи отца сработали безотказно) и безмолвная, почти болезненная решимость сделали свое дело. Ее взяли санитаркой в травматологию. Отцу она сказала, что хочет «прочувствовать работу изнутри», прежде чем возглавить один из его проектов. Удивленный, но довольный такой практичностью, он одобрительно кивнул. Отделение стало ее миром и ее чистилищем. Она носила утки, меняла капельницы, смывала с пола следы коричневого антисептика. И каждый день, по десять раз на дню, проходила мимо палаты 407. Там, в сплетении проводов и под тихий писк аппаратуры, лежал он. Бледный, с обритой головой, с лицом, обезображенным трубкой ИВЛ. «Железный человек». Теперь его сильное, отлаженное тело было описано набором тяжелых медицинских терминов: открытая черепно-мозговая травма, множественные переломы, кома второй степени. Через неделю она не выдержала. Используя все свое влияние и звонки из отцовского кабинета (она сказала, что это «благотворительный жест компании»), она добилась перевода Ковалёва в VIP-палату. Затем пошли лекарства. Те самые, экспериментальные, которые не всегда можно было достать даже по квоте. Их привозили в серых коробках без опознавательных знаков, а астрономический счет уходил на ее личный, тайный от всех счет, который годами копила бабушка.