«Мой любимый папа!»

Емельяновка показалась ему вымершей: тишина стояла глухая, будто застывшая, и лишь речной ветер пронизывал до костей. Дом, где жила Наташа — та самая девушка с телеэкрана, — был старым, но опрятным, стоял на отшибе. Когда дверь распахнулась и она замерла на пороге, вглядываясь в его черты, Иорданов на миг потерял дар речи. В её взгляде плескалась не просто растерянность, а целая бездна тоски и робкой надежды. «Папа?» — едва слышно выдохнула она. Он кивнул и, выдавив хриплое «Наташенька…», прижал к себе её напряжённые плечи. Так начался его обман. Он путался в событиях прошлого, оправдываясь амнезией после давней аварии и долгими годами скитаний. Наташа ловила каждое его слово с жадностью, а он с удивлением понимал, что присвоил себе не только чужое имя, но и чужую боль. Всё рухнуло с приездом Степана — родного брата отца Наташи, её дяди. Грузный, с цепким взглядом, он с порога встретил «брата» ледяным молчанием. За ужином Степан внезапно спросил о шраме, которого у Иорданова не было, о тайнике с инструментами в старом сарае — о том, чего «Николай» знать не мог. Напряжение сгущалось с каждой минутой. А вечером, выйдя покурить на крыльцо, Иорданов случайно услышал обрывок разговора из открытой форточки: «…не он, Наташка. Глаза не те. И голос… Я бы своего брата в гробу узнал». В этот миг он осознал, насколько шатко его сооружение. Бежать было некуда. Оставалось лишь ждать, когда хрупкий карточный домик его лжи развалится под тяжёлым, недоверчивым взглядом Степана.