«Ваша честь»

Фраза, брошенная в зале суда о сыне криминального авторитета Барыгина, прозвучала для судьи Романова как смертный приговор. То, что начиналось как проступок, требующий законного исправления, мгновенно превратилось в западню, где каждый шаг грозил катастрофой. Его разум лихорадочно перебирал юридические статьи, но тут же отбрасывал их: выдать сына значило обречь его на гибель. Барыгин отбывал срок молча, но его воля оставалась действенной, и месть за кровного родственника стала бы делом чести и репутации. Спрятать Антона, уничтожить улики — означало предать все принципы, которыми Романов жил. Каждая его прежняя речь с судейской трибуны теперь звучала в голове горькой насмешкой. Он вышел на балкон, чтобы сын не видел его лица. Внизу шумел приморский город, где закон и беззаконие сплелись в привычный коктейль. Михаил с болезненной ясностью понял: всю жизнь он судил других, находясь в безопасной башне из кодексов. Он выносил приговоры, не зная этой липкой, животной тоски, этого всепоглощающего страха за собственное дитя. Справедливость, которой он служил, вдруг показалась абстрактной и почти бесчеловечной. Вернувшись, он увидел, что Антон уснул, сжавшись в комок от нервного истощения. В этом беззащитном лице не было и следа вчерашней самоуверенности. Михаил медленно сел рядом и положил руку ему на голову. Решение пришло не как озарение, а как тяжелый, неотвратимый груз. Он не мог отдать сына системе, которая стала бы лишь формальностью на пути к расправе. Но и скрыть преступление он тоже не мог. Романов встал и тихо прошел в кабинет. Достав из сейфа старый, ни к чему не привязанный телефон, он набрал номер знакомого следователя из областного центра — человека, чья порядочность была проверена годами. Голос Михаила был низким и ровным, когда он договорился о встрече «по личному, крайне деликатному вопросу». Он решил искать путь вне своего города, вне досягаемости Барыгина. Это будет не по букве закона, а по какому-то глубинному пониманию справедливости, где долг судьи и отца сливались в одно, превращаясь в единственно возможный, немыслимо трудный выбор.