«Константинополь»

Шестнадцатого ноября, ровно в восемь утра, пароход «Херсон» встал на якорь в водах Босфора, выдыхая густые облака черного дыма. Его палубы, трюмы и даже кожухи гребных винтов были до отказа заполнены остатками Русской армии под командованием генерала Врангеля и гражданскими беженцами — это был последний исход из Крыма. Среди этой массы людей, опершись на леерное ограждение возле штурвальной рубки, застыл полковник лейб-гвардии Семеновского полка Сергей Михайлович Нератов. Его шинель, с которой были сорваны погоны и все знаки различия, насквозь пропиталась соленой морской водой и въевшимся запахом мазута. Он смотрел на приближающийся берег — пестрый, шумный, полный минаретов и куполов, где сновали каики и баркасы, — но его взгляд был устремлен внутрь себя, в немую череду воспоминаний о минувших годах. Армия, которой он посвятил жизнь с семнадцати лет, пройдя путь от юнкера до командира батальона, перестала существовать как организованная сила. Его родовое имение под Орлом сгорело дотла в 1918 году. Жена, Елизавета Петровна, и две дочери, Маша и Аня, погибли от сыпного тифа в Ростове-на-Дону в 1919-м — он отправил их туда, надеясь спасти от ужасов фронта. Известие об их смерти пришло, когда его полк держал оборону на Каховском плацдарме. С той поры внутри него осталась лишь пустота — холодная и острая, как штык, — и чувство долга, единственный нерушимый столп. Долг перед теми, кто выжил и теперь находился рядом с ним здесь, на этом чужом рейде. Именно его трезвый, лишенный иллюзий прагматизм стал той опорой, в которой все отчаянно нуждались. Его избрали главой Временного комитета по делам беженцев в районе Тузлы. Спустя неделю, после согласования с представителями других лагерей и городской эмиграции, его включили в состав новообразованного Центрального объединенного комитета русских беженцев в Константинополе.