«Взрыв»

Прошла неделя, и едкий запах гари и бетонной пыли сменился тяжелым духом сырости и разложения. Из искореженного подъезда, напоминавшего теперь зияющую рану на теле города, извлекли последние остатки. Это были не просто вещи, а осколки прежней жизни: покореженный детский велосипед, обгоревшая фоторамка и ослепительно белая пуховая подушка, выделявшаяся на фоне всеобщей черноты и разрухи. Жильцы, которые временно нашли приют у родственников или в гостинице, выделенной властями, начали постепенно возвращаться. Но не для того, чтобы жить — чтобы просто смотреть. Они молча стояли перед ощетинившейся грудой железобетона, где еще вчера был их дом, и безуспешно искали точку опоры. Этой опорой невольно становились друг для друга. Стихийные обеды, устроенные на скорую руку в уцелевшей квартире на первом этаже, куда пускали всех желающих, превратились в негласные собрания. За чашкой чая говорили не о будущем, а о прошлом, выуживая из памяти мельчайшие детали того рокового вечера: кто что услышал, увидел или почувствовал в последние мгновения перед катастрофой. С каждым днем недоверие к официальным лицам, чьи отчеты были гладкими и сухими, только усиливалось. У пострадавших крепло ощущение, что их считают лишь статистами в чужой игре, а их горе — досадной помехой. Это чувство заставляло их сплачиваться еще крепче. Бывший инженер Алексей Петрович, потерявший жену под завалами, начал неофициальное расследование. С огромным трудом добыв планы коммуникаций дома, он сличал их с тем, что осталось после взрыва. Его вывод о том, что эпицентр взрывной волны находился не в квартирах, а в строго определенной точке в подвале, повис в воздухе тяжелым и пугающим предзнаменованием. Люди больше не верили в случайность. Они чувствовали, что правда похоронена гораздо глубже, чем обломки их жилищ, и что откопать ее придется только им самим.