«Милиционер с Рублёвки»

В ту эпоху царила странная атмосфера, и дела приходилось вести соответствующие. Как-то раз их вызвали на загородный участок к влиятельному дельцу, который утверждал, что из его сейфа исчез килограмм изумрудов сомнительного происхождения. Гудкова, прищурившись, изучала взломанную дверь, а Яковлев беседовал с охранником, который, похоже, больше боялся не милиции, а собственного хозяина. В конечном счете драгоценности «обнаружились» в автомобиле самого бизнесмена, когда тот пытался уехать. Выяснилось, что он планировал получить страховку. Гудкова тогда сухо заметила: «На Рублёвке даже преступления — декорация. Сплошное кино». Владимир лишь молча соглашался. Он уже осознал, что главное здесь — не раскрытие, а умение отличить реальную опасность от театральной постановки ради чужих денег. Брат Володи, Антон, хоть и не был в форме, служил их неофициальным аналитическим центром. Он управлял какими-то своими базами данных, знал всех «по голосам» и связям. Именно он подсказал им историю с пиратами. Группа предприимчивых ребят с профессиональным монтажным оборудованием снимала сиквелы к видеосалонным хитам прямо в лесу за Рублёвкой, используя «каскадёров» из местных гаражных кооперативов. «Шерхан-2» и «Крепкий орешек-3: Московская закалка» расходились по стране огромными тиражами. Когда их задержали, режиссёр-самоучка в слезах умолял дать доснять финальную сцену. Яковлев, просмотрев отснятый материал, невольно усмехнулся: драки были поставлены душевнее, чем в половине тогдашнего официального кино. С делом о билетах «МММ» всё было иначе. Чемоданчик с пачками этих цветных бумажек, имевших в те дни почти магическую ценность, пропал у курьера на заправке. Давление сверху было сильным — ведь затрагивались интересы слишком многих «нужных» людей, вложившихся в пирамиду. Гудкова ушла в документы, выискивая логику там, где, казалось, царил чистый хаос аферы. А Яковлев обшаривал подмосковные свалки и гаражи — он считал, что вор, даже укравший воздух, всегда оставляет след в привычной ему грязи. Чемодан нашли пустым в овраге, но по наметанному взгляду Гудковой на расписание движения инкассаторов и по звонку Антона о «внезапно разбогатевшем» охраннике того самого курьера, дело удалось раскрыть. Воровали, как оказалось, не для выкупа, а чтобы самим продать билеты — такова была эпоха. Между ними, оперативником и следователем, возникала странная синергия. Яковлев с его рублёвской улицей, шестым чувством на ложь и умением говорить с любым — от опустившегося алкаша до заносчивого «нового русского». И Гудкова с её холодным, почти машинным складом ума, выстраивающая разрозненные факты в стройные, неопровержимые схемы. Она могла сутками сидеть в кабинете, окружённая папками, куря одну за другой «Яву», и вдруг выдать единственно верную версию. А он — найти того единственного свидетеля, который её подтвердит. Они редко говорили о личном, но в совместной работе возникло глухое, бродильное понимание. Оба чувствовали, что латают дыры в реальности, которая трещала по швам, рождая чудеса и чудовищ в равной мере. Именно Антон однажды намекнул Володе, что их следующее дело будет из разряда «чудес». «Готовься, — сказал он по телефону своим обычным бесстрастным тоном. — Там замешаны одни наши, но с другого конца. И кое-кто из большой политики. Гудковой это понравится: задача со множеством неизвестных». Яковлев, глядя в окно на ночную Рублёвку, где в особняках уже зажигались огни начинающихся вечеринок, понял, что обычная милицейская жизнь где-то далеко позади. Он здесь, в сердцевине абсурда, и его работа только начинается.