«Модный синдикат»

Гали, чей короткий ноготь с безупречным маникюром упирался в эскиз вечернего наряда, требовала сделать его более облегающим, а разрез — максимально откровенным, доходящим до самой грани приличий. Она настаивала на добавлении обилия блесток, подчеркивая, что муж требует заметности вложений. Ее голос звучал резко и повелительно, напоминая команды на рыбоперерабатывающем заводе. Ланской молча кивал, затягиваясь сигаретой, и в его воображении то же самое платье, но строгое, из серого крепа с единственным драматичным шлейфом, уже дефилировало по подиуму Парижской недели моды. С наступлением вечера, когда Гали уезжала на свои «деловые ужины» в сопровождении Миши, который служил ей безмолвной тенью, Ланской оставался в окружении творческого хаоса. Он в одиночку перекраивал самые вопиющие детали, смягчая и приглушая их, пытаясь втиснуть буйную фантазию Гали в рамки хотя бы минимальной эстетики. Порой он ловил на себе взгляд Миши — внимательный, оценивающий и лишенный той простоватой тупости, которую модельер поначалу ему приписывал. Этот взгляд заставлял Ланского внутренне сжиматься, напоминая, что за его мечтой о Париже стоит не просто эксцентричная провинциалка, а темные и опасные деньги ее супруга. Однако пока эти деньги были в его распоряжении. Он расширял мастерскую, заказывал редкую фурнитуру из Японии, а по ночам, для себя, кропотливо рисовал коллекцию своей мечты — ту, что однажды обязательно представит миру. А платья для Гали, тяжелые от кристаллов и ее амбиций, медленно обретали форму. Они были уродливыми, безвкусными, но источали запах больших возможностей. Ланской убеждал себя, что это лишь временное отступление, тактический маневр на пути к настоящей славе.